Михаил Герман,
доктор искусствоведения, профессор, член Международной Ассоциации 
художественных критиков (AICA), главный научный сотрудник
Государственного Русского музея

Ирина Бируля — художник театральный. Речь не просто и не столько о том, что она — известный сценограф, поставивший в Петербурге и других городах России, равно как и за границей, великое множество спектаклей, и что ее репутация именно в театральном искусстве очень высока. Речь о природе ее нынешнего искусства, ради которого она практически оставила театр, хотя предложений — и самых лестных — она по сию пору получает немало.
Она оставила театр, устав от его, быть может, и обольстительной, но изматывающей суеты, нашла силы уйти в мастерскую, в свой собственный мир, где нет зависимости от режиссера, где можно созидать собственный театр, где и пьесы, и декорации свои, актерами служат, как правило, дома и вещи, а главный персонаж — художник — остается за кулисами, и только очень внимательный зритель замечает его присутствие. 
А зритель праздный Ирине Бируля и не нужен.
Неизбежный в театре разговор «на публику» — это в прошлом. Сейчас художник наедине с самою собой, не ожидая рукоплесканий зала и зыбких восторгов премьер.
Отказ от театра — поступок. Умение сохранить театр в себе — свойство таланта.
Ее картинам присуща своего рода скрытая монументальность. Вероятно, по отношению к камерным, чаще всего вполне лирическим пейзажам и натюрмортам, такое суждение может показаться натянутым и уж, во всяком случае, неожиданным. Тем не менее, оно вряд ли несправедливо.
У Ирины Бируля — несомненный вкус к большой плоскости, к стене, не случайно в своей профессиональной юности она мечтала о гигантских фресках, а в театре с наслаждением писала многометровые задники. Не случайно она отыскала удивительный технический прием: грунт из песка или земли, придающий живописной поверхности фактуру шершавую, зернистую и живую, похожую на ту, по которой писали фрески.
Небольшой размер ее картин словно бы сгущает просторный пейзаж, как декорация на сцене порой соединяет в одной выгородке разные акты, разное «место и время». Она часто пишет город через оконное стекло, совмещая «комнатную защищенность» с открытым ветрам и метели уличным прекрасным неуютом. Как в театре, ставит она телефонную будку — свидетельницу неведомых разговоров — чуть  ли не посередине Невы, ведь она пишет город не с натуры, она делает этюды с собственных воспоминаний. В них всегда есть (как ни странно!) ощущение ностальгии по городу, который она и не собирается покидать, но печаль — неизбежная спутница любви.
И все же те, кто видит только пейзажи художницы, не оценит их по достоинству. Смысл и суть ее искусства — именно в поле напряжения, что существует между миром старых вещей, обжитых и обласканных нашей памятью и нашими руками, и городом, который нас окружает, как мы окружаем наши вещи, которые в творчестве Ирины Бируля всегда таят в себе незримое присутствие людей. Память о недавнем прикосновении, тепло рук и пристальность взгляда. Живопись Бируля всегда сдержанна, порой до строгой сумрачности. Но в сдержанности красок непременны и напряжение цвета, и, главное, счастливое удивление перед простыми вещами. Заметьте, далеко не все предметы в ее холстах являют собой нечто «антикварное». Но в ее искусстве обыденность открывает позабытую значительность. Нет, она не вкладывает в натюрморт многозначительный смысл, конкретный сюжет. Просто наделяет редкостным красноречием молчаливые вещи, которые, как в сказке, становятся духами ступки, стула, окна… Город чуть отстранен и почти всегда печален, вещи добры и согреты, они домашние, в них память не уличных толп, а конкретных людей. Конечно, такое толкование достаточно произвольно, но то искусство и хорошо, что порождает и достаточно неожиданные интерпретации. Разумеется, я мог бы с полным основанием сказать немало лестного о строгом вкусе в отборе и компоновке вещей, о колорите, о простом и продуманном решении пространства. Все это есть: Ирина Бируля — профессионал высокого класса. Но есть в ее живописи нечто, что толкает перо на путь, скорее, метафоричный. Таинство театра, заданные правила игры заставляют и зрителя, и критика принять их с радостной признательностью. 
Живопись в лучших работах Ирины Бируля — святое ремесло. Колорит, сведенный к максимально сдержанным отношениям, лишь при внимательном разглядывании картины наполняется сильным, но приглушенным цветом, вещи обретают свой собственный внутренний свет. Город заново рождается на холсте с филигранной строгостью. Но это не парадный его фасад и не прозаические задворки. Чаще всего — это набор любимых мелочей, романтических пустяков городской прозы, расплавленных в вечной и призрачной красоте города. Нам очень не хватает нынче в изобразительном искусстве того, что можно было бы назвать «художественно осуществленной любовью» к усталому городу, умение видеть его горделивую стать при любой погоде и в любой ситуации. И театр города, созданный Ириной Бируля, восполняет дефицит этой любви.