Николай Благодатов,
коллекционер художественных произведений,
член Союза художников России

Среди персональных выставок Ирины Бируля многие имели выразительные названия: «Петербургская ностальгия», «Забытые вещи», «Печаль моя светла…», «Душа Петербурга», «Уходящая натура»… Не менее выразительны названия ее картин: «Одиночество», «Надежда», «Пауза», «Тишина», «Будний день», «Последний ужин», «Забытая мельница»… Череда словесных образов сама по себе вызывает вполне определенное настроение, довольно точно отражает тематику, намекает на стилистику, а главное, дает представление об устремлениях художника. Внимание к емкому названию делает его активным выразительным средством, свидетельствуя о важности сюжета, скрытого за замершим на картине визуальным образом.
 Любовь автора к укромным, обветшалым городским уголкам, к подворотням, к окнам на лестничных площадках сродни интересу к роману с интригой. Любовь к старым простецким бытовым вещам, к их вещественности и материальности сродни интересу к их бытию «в людях». Художники издавна изображали то, что было перед глазами, — ближайшее окружение, каждодневный пейзаж, его детали, видавший виды обиход. Эти темы в прошлые, да и в нынешние годы обросли подтекстами. 
Но у художника Ирины Бируля — свой голос и своя интонация. Знакомое видишь будто в первый раз, с какой-то особой стороны, а невиданное, наоборот, вспоминаешь как давно позабытое — так все убедительно материализовано. И хотя на «изделии» художника обычно обозначена техника — холст, масло, но на первый взгляд это, кажется, и не живопись. И не графика, не прикладное искусство и не фотография, не объект и не коллаж. Может быть поэтому работы ее подчас с трудом вписываются в выставки, кроме персональных. А между тем, это — изобразительное искусство и по-своему совершенное. Поверхности насыщаются живописной энергией. Точный контурный рисунок при цветовой скромности тяготеет к графике. Холодноватая «выделка» фактуры, усиленная рукодельными рамами, придает картине характер добротно сделанной «вещи». 
Воплощая детскую мечту, Ирина изобрела грунтовку с «землей и прочим мусором»: «иллюзия — пишу „фреску“». Но «фреска» оборачивается не монументально-декоративным «житием» в храме, а моментально-романтическим стоп-кадром «житья-бытья» на штукатурке «лестницы черной». Ориентация художника на светопись заставляет вспомнить и огни рампы, и одноцветную фотографию. С фотографией, и даже с «объектом», роднит достоверность изображаемого, притом, что коллажные элементы создают эффект диарамы, а иной раз и макета, усиливая иллюзорность. Документализм «изготовления» произведения, его спокойную ремесленную тщательность можно сравнить со сдержанным рассказом, наполненным глубокими чувствами. Без внешних волнений повествуется о сюжете, вызывающем волнение. «Объект» наполняется поэзией мотива. 
Человека на картинах не видно, но он всегда присутствует, так как это не погруженная в себя невидимая жизнь предметов и города, это наша среда обитания, вещи, хранящие тепло рук наших бабушек. Кроме того, в каждой работе ощущается зритель, созерцатель. Композиции построены, чтобы можно было рассмотреть, как все расставлено, расположено, кадрировано для вас. А вот сюжет можно исследовать только по приметам: битым стеклам, искореженным решеткам, кое-как висящим проводам и драматической подсветке окон, проходных дворов, да стакану, забытому на лестничном подоконнике. Полны скрытого напряжения портреты «солирующих» вещей: они представляются мощной концентрацией чьих-то судеб — участниц человеческой комедии. Итак, все застыло в ожидании. Но так давно, что уже перегорело, стало покрываться патиной времени, пеплом и пылью. «Ибо пыль — это плоть/времени…», как говорил поэт. Но художник как раз и стремится «удержать время за хвост», и это затянувшееся ожидание завораживает как остановка в ускоренном движении кадров немого кино, как пауза в шумной симфонии современного города.